Рыжие-конопатые краснеют особенно.
Во-первых, не только щеки или нос, а сразу целиком, сверху донизу. А во-вторых, у них это получается так отчаянно, что и сам краснеешь за них, хоть тебе-то, казалось бы, с какой стати?
Вот такое чудо-юдо сидело напротив Жени за столиком кафе «Золотой ключик». Сидело и краснело. И Женя краснел вместе с ним, хоть он был не рыжий и не конопатый, и это было не так заметно.
— Итак, — говорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — итак, ты пошла в кино… Как он там у вас называется? Кинотеатр-то? «Прогресс»? Или «Целина»?
— «Авангард» — тихо отозвалось чудо-юдо.
— «Авангард». Чудесно. Итак, ты пошла в кинотеатр «Авангард» на новое кино «Огненное сердце» и там встретилась с доном Альфонсо. Это была любовь с первого взгляда. Да?
Чудо-юдо сопело и дергало сарафан.
— Этот дон Альфонсо так приглянулся тебе, что ты сразу предложила ему руку и сердце. Ты думала, что признаешься в любви актеру Евгению Новосальцеву. На самом деле ты ничего о нем не знаешь, и все твои чувства связаны только с доном Альфонсо де Мальдивиа, храбрым идальго из Картахены. А потом все-таки случилось то, чего ты и боялась, и ждала: письмо пришло в Мосфильм, и там его передали мне. Вместе с толстой пачкой таких же писем — от других Татьян, Наташ, Люб, Варвар, Ань и прочих Ев Советского Союза. Знаешь, сколько их было?
— Не знаю, — шепнуло чудо-юдо.
— И я не знаю. Не считал. И не читал. Вернее, читал, но не все. А только те, которые… впрочем, неважно. Родители-то у тебя есть?
— Нет. Померли…
— Детдомовская?
— Тетя воспитала.
— И что, она отпустила тебя в Москву, ко мне?
— Не, — шептало чудо-юдо, спрятав голову в кудри. — Я сама…
— Сама! Ишь, самостоятельная какая. Лет-то сколько тебе?
— Восемнадцать…
— Точно? А на вид пятнадцать с хвостиком.
— Паспорт показать? — неожиданно с вызовом сказало чудо-юдо.
— Не надо. Шучу. Итак, Татьяна, милая Татьяна… Думаю, мы оба до последнего не верили в то, что это произойдет. Что ты приедешь в Москву, ко мне, и мы будем беседовать с глазу на глаз… Ведь так?
— Не знаю, — буркнуло чудо-юдо.
— Понимаешь, Незнайка… За свои слова нужно отвечать. Вот ты предложила мне жениться на тебе. Писала, что будешь верна, все простишь, готовить хорошо умеешь… Было дело?
Чудо, казалось, было при смерти.
— А что, если я соглашусь?
На Женю взглянули два отчаянных зеленых глаза.
— Я не шучу, Татьяна. Не зря же я написал тебе, чтобы ты приехала. Что скажешь?
— Что, вот так вот… сразу? — пискнуло чудо-юдо.
— А что, по-твоему, я должен вначале поломаться, поотнекиваться, как девица? Я согласен жениться на тебе, Татьяна Новохатько из города Невинногрудска. Предлагаю сегодня же и расписаться.
Чудо-юдо какое-то время ловило ртом воздух. Потом вдруг разрыдалось, повалившись на стол.
Женя, поколебавшись, подсел ближе и обнял чудо за плечи. Оно тут же уткнулось в него.
Трудно сказать, что Женя чувствовал до того, но ощущение пушистой головы на груди оказалось неожиданно острым и щекотным. Чудо-юдо всхлипывало у него в объятиях, а Женя прислушивался к своим нервам, которые будто окунулись в теплую ванну.
***
Так познакомились Евгений Александрович Новосальцев, народный артист Советского Союза, и Таня Новохатько, рыжая комсомолка из города Невинногрудска.
А всего через два часа они не только познакомились, но и поженились. Приехав с Таней на Мосфильм, Женя сагитировал оператора Шкварцева и костюмершу Сладкову засвидетельствовать их законный брак. Сладкова одела Таню в белое платье из «Лебедей мечты», сама облачилась в чарльстон* из «Огней удачи» — и вся компания, наняв усатого таксиста, домчалась до ближайшего загса. Отмечали все в том же «Золотом ключике».
*Фасон короткого платья с оборками. (Прим. авт.)
Это была самая стремительная свадьба в мире: роспись, дорога и четыре тоста каким-то чудом уместились в обеденный перерыв. Из «Ключика» на том же лихаче примчались обратно; с Тани, малиновой от вина, стащили «лебединое» платье, Шкварцев обчмокал ее, Сладкова Женю — и свидетели разбежались по своим местам, оставив обалдевших молодоженов наедине.
А еще через час молодожены…
Или, точнее, Женя с Таней…
Или — еще точнее — Женя Таню…
Как ни начни — язык не поворачивается сказать. Потому что поступок Жени Новосальцева, народного артиста Советского Союза, хоть и был законным по форме, но по содержанию он был аморальным, низким, безнравственным, антиобщественным и… И все фибры Жениной души ощущали это — но было поздно. Слишком поздно…
— Что ж, Таня, — сказал Женя, сидя на своей кровати. — Иди сюда. Иди ко мне.
Все это время они с Таней чувствовали себя, как случайные товарищи по какому-то случайному делу, которое случайно, опять-таки, свело их вместе.
По всем сценарным канонам им полагалось помахать друг другу ручкой и разойтись, чтобы потом при встрече Женя мог окликнуть Таню — «Это ты, Танюш?…»
Но в этот раз сценарист плевал на каноны.
Таня подошла к Жене. Ни одна актриса не взялась бы передать ее взгляд.
— Ты знаешь, что сейчас будет?
— Что? — детским голоском отозвалась Таня.
— Как что? Ты — моя жена. Ты знаешь, что делают муж и жена?
Таня опустила голову.
Момент был острым, как заноза. Женя вдруг ощутил себя таким подонком, что встал и порывисто обнял ее.
— Что такое секс, знаешь? Как делают детей? — бормотал он и гладил Таню, изо всех сил стараясь сказаться добрым.
Таня так стеснялась, что даже не возбуждала в нем здоровой похоти. Вместо нее в Жениных нервах ныл какой-то больной запретный зуд, какого он еще не знал в себе…
— Вначале нужно раздеться. Знаешь?
Таня нервно кивнула.
— Давай… А давай знаешь что?… А давай мы это отложим, — вдруг сказал Женя. — Отложим… на потом. У нас же еще вся жизнь впереди. А?
И вздохнул с облегчением
— Я только немного попривыкну к вам, ладно? А то вы совсем не такой, как в кино.— А где лучше? — спросил Женя и сел на кровать. — Садись, не бойся.
Таня осторожно присела.
— Если я скажу, что в кино лучше, — сказала она, подумав, — вы обидитесь?
— Постараюсь не обидеться, — сказал Женя. — Если скажешь не обидно.
Таня впервые робко улыбнулась.
— Я обидно не умею. Наоборот, меня все дразнят.
— Рыжей?
— Угу. Рыжей-рыжей-конопатой. С детсада еще…
— Ну, я тебя точно дразнить не буду. Мне очень нравятся рыжие. И конопатые. Больше всех.
— И… потому вы на мне женились? — спросила Таня замогильным шепотом.
Женя сцепил зубы, чтобы не рассмеяться.
— Не только. Я… а давай выпьем? А?
— Еще вина? Я буду совсем пьяная, — улыбалась Таня. — Я сегодня первый раз пила вино.
— Все бывает в первый раз, — сказал Женя, включая радиолу. — Немного музыки не помешает, правда?
В динамиках заиграл оркестр Поля Мориа.
— Ага, — сказала Таня. — А вы тут один живете?
— Конечно. С кем же мне еще жить?
— Ну, я думала, мама ваша, отец… Или даже коммуналка.
— Ты танцевать любишь? — спросил Женя, беря Таню за руки.
— Ну… — Таня заулыбалась, будто ее разоблачили. — Не под такую музыку.
— А такая не нравится?
— Нравится… Просто непривычно немного.
— Давай попробуем привыкнуть.
Он поднял ее на ноги и привлек к себе. Вначале Таня была неподатливой, угловатой, но…
— Как здорово ты танцуешь, — сказал он через полминуты.
— Разве ж это танец, — отозвалась Таня, запрокинув голову. — Но мне нравится.
— Тань…
— A?
— Мы с тобой муж и жена, а я тебя все еще ни разу не поцеловал.
На мгновение Таня одеревенела, но тут же снова вошла в плавный ритм. — Целуйте, — сказала она обреченно.
Женя снова сделал усилие, чтобы не рассмеяться: она зажмурилась и вытянула губы трубочкой. Он чмокнул ее прямо в трубочку, и Таня отпрянула от него — он еле удержал ее за спину.
— Ты, дикая кошка!… — сказал он. — Давай просто танцевать.
— Я не дикая кошка! — обиженно возразила Таня, встала на цыпочки и влажно чмокнула его. — Могу еще.
— Серьезно? Можешь?
Она снова и снова чмокала его в губы и в щеки, быстро распаляясь.
— Ты… когда-нибудь целовалась… с кем-то? — спрашивал Женя посреди ее чмоков.
— А вам… что… за дело? — азартно шептала она, все сильней влипая губами в его лицо.
(«Ого!» — думал Женя под этим шквалом.)
— Ага!… Значит, целовалась? Кто это был? Как его звали?
— Да ни с кем я не целовалась! — Таня так возмутилась, что перестала его чмокать. — Кто меня, рыжую, поцелует-то?
— Например, я. Ты меня обчмокала — теперь моя очередь. Только не шарахайся, как… сама же сказала, что не дикая кошка.
— Не буду! — с вызовом сказала Таня и подставила ему свои веснушки.
— Глаза не закрывать! — Женя легонько коснулся веснушек губами, потом еще, еще — рядышком, на висках… Потом бровки, переносицу…
Таня пыхтела, как паровозик.
«Агааа!» — злорадно кричал внутренний Женин голос. Бархатное личико под губами вдруг раззадорило его сильней любых ласк, и Женя крепче обхватил Таню. Ее спина на миг одеревенела — и поддалась ему.
— А теперь в губки, — шепнул Женя, не дыша. — Раскрой. Немножко…
Таня приоткрыла губы и все-таки зажмурилась. Женя мазнул их своими влажными губами, и еще раз, и еще, и подлизнул языком…
Таня вдруг фыркнула.
— Ты чего? — прошептал Женя.
— Лижетесь, — так же шепотом объяснила она.
— Ну… а теперь ты меня лизни. Боишься?
Таня качнула кудряшками и храбро лизнула Женю в губы.
— А вы соленый… — пискнула она, как мышка, и лизнула еще. Женя чуть приоткрыл губы, поймав ее язык.
— Ыыы, — мычала пойманная Таня. Женя прижал ее к себе совсем уж крепко, грудь к груди, и трогал ее язык кончиком своего. Потом расслабил губы; Таня тут же спрятала язык и хотела что-то сказать… но вместо того лизнула снова, войдя поглубже.
«Вот оно!… «— скомандовал кто-то в Жене.
Обхватив Таню за голову, он влизался, залепив ее язык своим, и своими же губами раскрыл ее губы, подлизывая плашмя терпко-сладкий, как кизиловое варенье, нецелованный Танин ротик…
Таня сжалась… но с каждым лизком ее тело обмякало, пока не повисло на Жениных руках.
Губки и язык ее влизывались в Женю так же зверски, как он в нее, и уже не было опытного донжуана и невинной девочки, а были два отчаянных рта и единый вихрь лизаний. Он нарастал, делался жестоким, нервным, и Таня кусалась, как настоящий звереныш.
— Фе фуфайфя! — попытался сказать Женя.
— Фо?
— Не кусайся, говорю! — улучил он момент, увернувшись от ее языка.
Таня вдруг вырвалась и отбежала к окну. Она дышала тяжело, будто за ней гнались.
— Тань! Танюш! Обиделась? — он подошел к ней, но обнимать не стал, зная, что вырвется. — Прости. Ну прости, а? Иди ко мне…
Таня повернулась к нему. У нее было багровое лицо.
— Я не кусаюсь! — сказала она баском.
— Ну прости, я неудачно выразился… Тань!
Он взял ее за руку. Таня вздрогнула, но руки не отдернула и смотрела большими обиженными глазами на Женю.
Потом вдруг прыгнула к нему, как в ледяную воду, и снова облепила горячими губами. Стремительный язычок проник в Женю и окутал его внутри нервной сладостью, от которой сам Женя чуть не обвис на Тане…
— Ну и ну, — сказал он, когда у них кончился воздух. — Ты… ты… я даже не знаю, что сказать.
— Вы с вашей Консуэлло так же целовались? — спросила Таня своим новым хриплым баском. — Ну, то есть со Светланой Занебесной?
— Нееет. — Женя даже засмеялся, вспомнив рабочие Светины поцелуи. — Ну что ты. Это же кино.
— В кино не так?
— Совсем не так. Кино для зрителей, а жизнь… для нас. Для нас с тобой.
— А где лучше?
— А ты как думаешь? — он обхватил ее, плюнув на все, и приподнял в воздух
— Что вы… ааай!
Вдруг кончилась музыка. Женя отпустил ее.
— Пойдем поедим, — сказал он. — У меня колени подгибаются. А может, в ресторан?… В «Арагви»? А перед этим зайдем кое-куда — купим тебе обновку. Ради праздничка. А?
Таня молча смотрела на него.
В этом темном взгляде, в стремительной фигуре, натянутой, как спица, во вздыбленной груди, в наклоне головы не было ничего, буквально-таки ничего общего с Таней Новохатько, на которой Женя женился час назад. Кроме разве что рыжих волос. И конопушек.
***
На обратном пути они опять целовались до полуобморока. Таня пришла распаленная, горящая, с малиновыми губами. Только что она вылизала Жене все лицо, как кошка, и жгла его зелеными глазищами, в которых было поровну стыда и бесстыдства.
Но раздевание от поцелуев отделяла целая пропасть. Как ни деликатничал Женя — Таня все равно вырвалась и убежала на кухню.
И тогда он решил раздеться сам.
Никогда еще ему не было так стыдно. Женя чувствовал себя так, будто сияет яйцами на школьном утреннике. Но расчет оправдался: он предстал перед Таней голым Адамом, и та не смогла удержаться от любопытства.
Через минуту она пялилась на его хозяйство во все глаза. Через две подошла поближе. А через пять щупала, холодея от сладкого ужаса, Женины яйца и огромную его пушку.
С ней надо было, как с ребенком: «я тебе показал — теперь ты покажи мне». Таня выгнала его в комнату, чтобы он не смотрел, как она раздевается, и потом вошла к нему голая, трогательно-стыдная, вызывающе глядя на него.
Чуть что не по ней, и она разревется, ударит его или прыгнет с балкона, — Женя понимал это и не говорил лишних слов, а просто подошел к ней и стал изучать ее умилительное тело, полуженское-полудевчачье, терпкое, как недозрелый фрукт с кислинкой.
В груди у него таяли ледышки. Сорокалетний Женя чувствовал себя малолетним подранком, впервые открывавшим заветные девчоночьи тайны, — будто не было никогда ни Зины, ни Любы, ни других, опытных и зрелых, с лоском на грудях и задницах. Одна тугенькая Танина попа, покрытая гусиной кожей, была интимней всех слов, которые он слышал; а передок… об этом вообще нельзя было говорить вслух. Клейкие лепестки, добытые Женей из Таниной срамоты, кололи ему нервы, как ультразвук. Лепестки блестели и мазались — Таня была вполне готова к плотским утехам.
Женя не спешил. Он раздвинул ей ягодицы и трогал колечко ануса; он целовал полоску от трусов и щекотал языком крохотную бусинку, спрятанную в лепестках; он натягивал их двумя руками, и они выскальзывали из пальцев, как рыбешки… Несколько раз Женя лизнул распахнутую Танину середку, и Таня отзывалась грудным басом. Она не говорила ничего и дышала сильно, глубоко, с придыханием, переходящим в стон. То, что она чувствовала, наверняка было главным переживанием ее жизни, и от Жени зависело, каким оно останется в ней — самым ужасным или самым прекрасным.
Потом Женя целовал ей соски. Это было мучительно, и Таня сразу стала кричать и умолять Женю — «хвааатит!… ну хватит же, ну не надо так, ну… ой-ёй-ёоой!» Но Женя всосался в нее, как голодный младенец. Он хотел, чтобы Таня обезумела от похоти — тогда она могла бы испытать высшее блаженство женщины. Его редко испытывают при первом совокуплении, но Женя очень хотел, чтобы это было так, и вытягивал длинными присосами отвердевшие комочки, и трогал в это время Танин передок…
Таня плакала под его языком, и он опустил грудки, наласканные до малиновых пятен.
— А теперь потанцуем, как танцевали днем, — сказал он, поставив тут же пластинку. — Давай целоваться? Давай, Танюш?
И приблизился к ее губам, обняв за спину.
Их тела прилепились друг к другу — голое к голому, грудь к груди. Женины губы застыли в сантиметре от Тани, и она сама куснула их — раз, другой, потом с язычком, а потом и мокренько, с присосами…
Незаметно, лизок за лизком этот поцелуй перерос в бешеную кусню губами. Языки причмокивали, губы горели, всасывали и норовили заглотить все, руки путешествовали по телам…
Женя почувствовал, что больше не может.
— Иди сюда, Танюш, — бормотал он сквозь ее поцелуи. — Иди. Ложись…
Таня подпрыгивала, бодая передком Женю.
Не прекращая лизаться, они улеглись в постель и пристроились друг к другу. Совокупление стартовало плавно, незаметно, и супруги урчали, все глубже влипая друг в друга губами и гениталиями. Женя скрючился в три погибели, Таня выгнулась ему навстречу, и вместе они напоминали две половинки буквы «О». Женя был уже глубоко в ней, порвав плеву, и Таня, похоже, этого не заметила, или же боль слилась в ней с болью наслаждения, и она не смогла отделить одно от другого…
Потом Женя разошелся и молотил ее беспощадно, как опытную бабу, и бедная Таня пищала под его напором, пуская слюни. Он сдерживался до последнего, чтобы поглубже выкупать Танюшу в ее похоти… и когда гонка его доконала, и он выплеснулся в Таню криком и спермой — тогда эта финальная волна все-таки подтолкнула его жену к пределу наслаждения. Оно сковало Танино тело каменным спазмом — и Женя, выхолощенный до капли, старался долбить ее утробу, пока не обмяк, и потом восхищенно смотрел на чудо женского блаженства, переполнившего Таню. Оно не отпускало ее долго, долго, пока не испарилось из нее с последним, самым длинным и сладким стоном…
Теперь нужно было ее ласкать, понимал Женя. Ласкать густо, щедро, чтобы удержать драгоценную близость.
Он чмокал и гладил Таню, дул ей в нос, щекотал ключицу, и она обессилено улыбалась ему красной, как кровь, улыбкой. Она вся была красной — и волосы, и веснушки, и тело. И волосатый передок был вымазан кровью. Женя слизывал эту кровь, смакуя терпкий железный привкус, и целовал Таню в стыдное место.
— Мой любимый, — густым медовым голосом сказала она. — Моя радость, родненький мой…
Это был совершенно незнакомый голос — голос взрослой женщины. Влюбленной, счастливой, бесконечно полной нежностью и обожанием. В нем можно было утонуть, как в теплом молоке.
Застенчивой девчонки, впервые показавшей письку, больше не было
***
Просыпался Женя поздно и трудно, как после попойки, только голова не болела, а наоборот, была легкой, будто оттуда вытряхнули лишний мусор.
По квартире плыли ароматы Арагви, Метрополя и Седьмого неба*. Женин желудок свело спазмом. Ощупав пустую кровать, Женя подхватился, как дурной, и присел на край.
*Московские рестораны. (Прим. авт.)
«Приснилось?… Но откуда запахи?… «Очищенная от мусора голова не была уверена ни в чем, поэтому Женя на всякий пожарный напялил трусы и пошлепал на кухню.
Там было пусто, если не считать груды еды, частично готовой, частично еще нет. На плите стояла сверкающая кастрюля, коих у Жени никогда не водилось, и тот долго вникал, кто и когда притащил ее сюда, пока не сообразил, что ее просто отмыли. Яства — и готовые, и приготавливаемые — тянули на небольшой банкет.
В голове наконец все уложилось.
И то, что там уложилось, Жене крепко не нравилось. Там было все удивительно, трогательно и необыкновенно, кроме одного: уж очень неприятным типом выходил в этой истории Женя.
«В этом фильме у меня явно не положительная роль» — криво усмехался он. Даже то, как умело он провел вчерашнее Танино растление (именно так называлась эта «брачная ночь», если называть вещи своими именами), не тешило его самолюбие. Женина совесть, заскорузлая в богемных привычках, задубевшая, как старый зипун, вчера была вымыта вместе со всей его душой, как эта кастрюля, и теперь кричала, перекрывая всех.
В самом деле: какого черта? Какого черта он влез в эту игру? Какого черта ответил ей, наивной писюшке из Мухосранска? Какого черта женился? Чтобы показать ей кузькину мать? Что жизнь не сахар, а Женя не дон Альфонсо? Показал? Почему тогда сменил пластинку, как только запахло еблей? Давно не пробовал свеженьких девочек? Никогда не крутил с малолетними, а как только предложили на подносе — не смог отказаться? Какого черта он выебал ее, какого черта вогнал в этот детский животик столько спермы? «А в паспорт-то и не смотрел» — похолодел Женя. — «Вдруг ей пятнадцать?… Хотя нас же поженили. Тьфу!»
Все эти «какого черта» имели простой ответ, от которого Жене очень хотелось отвернуться, но совесть не давала.
Жизнь зашла в тупик. Народный артист, любимец публики Евгений Новосальцев уже восьмой год снимается в каком-то дерьме. Театр надоел. Семьи нет и не предвидится. Баб полно, одна сочней другой, — благо актрисы обычно сочетают эти ценные качества: сочность и небрезгливость. Все опытные, прожженные, проебаные до хребта. Жизнь едет как по кольцевой: Киевская, Белорусская, Комсомольская, Таганская, Добрынинская, Парк Культуры, и опять — Киевская, Краснопресненская… Сегодня одни станции лезут в глаза, завтра другие, послезавтра третьи, — а рельсы-то одни и те же, и поезд не первой молодости, и депо все ближе и ближе…
Новенького захотелось, блядь. Остренького. Встрясочку сделать, ощутить, так сказать, биение жизни. Хоть один день побыть доном Альфонсо.
«Ну что, побыл? А теперь ты все это ей расскажешь. Она хоть и писюшка, но не дура, — поймет. Все расскажешь — и про баб своих, и про попойки, и про… хотя про это, допустим, не надо… но все равно. Втащил девочку в свою берлогу — не делай вид, что это хрустальный терем. Сегодня же развод, билет в Невинногрудск — и… наверно, букет. Большой-пребольшой, чтобы пах на весь вагон. В благодарность за эту ночь. Потому что нельзя быть скотиной, Женя Новосальцев…»
Стоп!
Скрежет ключей в дверях. Воры?
Женя выскочил в коридор, глянул на крюк, где всегда висели ключи… Нету.
Она взяла. Она идет.
Раскрылась дверь…
— Ой, проснулись? С добрым уууутром! — окутал Женю грудной голосок, настоянный на самых сладких и свежих ароматах тайги. — Разбудила вас, да? Грохочу тут…
В дверях стояла легкая фигурка с авоськами. Полминуты Женя стоял, как столп, потом опомнился и подхватил авоськи, чуть не оторвавшие ему руки.
— Где же ты деньги-то нашла? — спросил он. После вчерашнего в доме было шаром покати.
— А у меня свои, — солидно сказала Таня. — Заработала на станции.
— На какой станции?
— А телефонной. Я там с шестнадцати, как школу кончила. Тетя кормит меня, а я откладываю, откладываю… Ставьте сюда. Еще минуточек двадцать — и завтракать!..
— Татьяна, — хрипло начал Женя.
Горло отчаянно не хотело говорить, и пришлось бросить в атаку всю свою волю порядочного человека…
— Ась?
— Мне надо сказать тебе… Одну очень важную вещь…
(«Не верю!» — гнусавил привычный голос.)
Рыжее чудо-юдо склонило набок свои кудряшки:
— Какую?
— Я… я…
Женя не знал, как это получилось, но его руки вдруг обняли чудо-юдо и прижали к туловищу.
— Тань… Я так рад, что ты у меня есть. Спасибо тебе за это.
Кажется, это было из фильма «Алое солнце любви».
Но чудо-юдо поверило и всхлипывало от благодарности. Наверно, оно не видело этот фильм.
***
Ехидный Шкварцев говорил, что у Жени теперь появилась дочь, которую можно ебать.
Женя щелкал его по носу, хоть, в общем, это так и было. На него неожиданно взгромоздились обязанности отца: он готовил Таню к поступлению в Бауманку, следил за ее общением и передвижениями по этой кошмарной Москве, где в каждой подворотне сидит по хиппану, запретил ей устраиваться на работу, водил по музеям, театрам и концертам, устраивал ей в фондах Мосфильма индивидуальные киносеансы, ходил с ней на танцы…
Их, кстати, и принимали везде за отца и дочь. На танцах к ним то и дело подходили альфа-самцы и говорили Жене: «Папаша, разреши… «Первое время Таня была в диком восторге, что ее видят с самим Новосальцевым, — но его так донимали автографами и глупыми вопросами, что ее восторг поутих, и Женя стал гримироваться.
Таня оказалась неглупой, в меру начитанной, страстно охочей до учебы. Женины опасения, что им не о чем будет говорить, не оправдались: говорил в основном Женя, а Таня слушала, раскрыв рот, и почти все понимала
Таню это смертельно обижало, но потом она так устала всем говорить «не дочь, а жена!» и показывать штамп в паспорте, что смирилась и плюнула. Мужа она называла Евгением Александровичем и только на «вы». Ей было так комфортно, и Женя не спорил.В любви она была открытой, обжигающей, отчаянно искренней, щедрой и ранимой. Халтура и наигрыш здесь не проходили, — только «театр переживания» самой высокой пробы. Ее любовь наполняла Женю до ушей, прожигала до костей и выматывала, как самые напряженные съемки. Таню нельзя было любить только телом, выключив душу — и, если Женя откликался, как ей хотелось, они оба улетали в рай. Он стеснялся посвящать ее в грязные секреты любви, и они ограничивались только самым главным, — и этого хватало с головой. В плотских утехах Таня была ребенком — смеялась, когда ей было приятно, плакала, когда было невыносимо приятно, ласкалась по-щенячьи и называла срамные вещи смешными словами. Женя стеснялся повторять их: они казались ему куда стыдней любой матерщины.
О такой любовнице он не смел и мечтать. Таня возбуждала в нем темную, запретную похоть, о которой он никогда не говорил ей. Чем более детскими были ее повадки — тем яростней ему хотелось ебать ее дико, грязно, как мартовскую кошку. Таня обожала это, принимая за страстную любовь, и сама возбуждалась до мяуканья. В постели они подошли друг другу идеально, как две половинки буквы «О». К тому же Таня была славной, умилительной, да и просто красивой, с нежным стройным телом, которое зрело на глазах…
***
Чем дольше длилась эта идиллия — тем больше тосковал Женя.
Он сам не знал, по чему он тоскует. Без Тани он уже не представлял своей жизни. На попойки его не тянуло: похоть пьянила слаще любого коньяка. Круг его общения не изменился. С Таней они почти не ссорились: она была дико обидчива, но ее обиды никогда не длились дольше суток.
Все было идеально, — и тем сильней ерзало шило в Жениной заднице.
В том-то и было все дело: его вдруг переселили в чистый, умытый рай, а ему хотелось грязи. Хотелось не пылкой искренней Тани, а опытных баб, знающих цену удовольствию. С Таней любая ласка была эмоцией, а с ними — холодным шампанским, наполняющим нервы сладким ядом. Его организм погибал без этого яда. Жене казалось, что его навсегда заперли в детском саду.
Как только он понял это — решение пришло быстро. «Мне это необходимо. Если она узнает — она поймет. Она же обещала понять и простить», убеждал он себя.
И убедил.
— А как же твоя, ткскзть, протеже? — цедила Света сквозь тонкую улыбку. — Она у тебя ничего так, симпатичненькая. Тела, правда, еще нет, но не все же сразу…
— Хочешь верь, хочешь нет, но это самая ахуенная любовница в моей практике, — самодовольно отвечал Женя, пуская дым в потолок. При Тане он стеснялся курить (благо привычки так и не приобрел). — У этого ребенка душа гетеры.
— Да ты что? А зачем тогда ко мне заявился?
— Надоело быть воспитателем в яслях. Я слишком испорчен для нее. Передозировка большой и чистой любви вредна для здоровья… Хочется настоящего, матерого…
— Иными словами, тебе нужна блядь, и ты пришел ко мне, — хохотнула Света. Она была польщена.
— Я бы сказал иначе: только опытная, искушенная во всех тонкостях женщина может удовлетворить мои низменные запросы, хе-хе… Такая, как ты.
— Или как Фима Сладкова. Или Неля Крутобокова. Или…
— Но я же пришел к тебе.
— О да, я польщена, я растаяла, вознеслась и низринула, ткскзть…
Света допила вино и посмотрела на Женю. В ее взгляде светилась та самая, неуловимо сладкая и знобящая искра порока, от которой Женю всегда пробирало до яиц…
—… В чем дело, дорогой Онегин? — спросила наконец Света. — Ты что, до меня в свою Татьяну выхолостился?
Женя покраснел. Света лежала перед ним — роскошная, крутобедрая, со своей знаменитой грудью, на которую пускала слюни вся пацанва Союза. Уже минут двадцать она играла, как пианист-виртуоз, на самых чувствительных точках Жениного рта и тела, и Женя делал с ней то же самое, и это было долгожданным бальзамом для его шила в заднице… Это было то, что нужно.
Вот только Женин агрегат так и не проснулся.
— Сам не знаю, в чем дело, Свет, — виновато сказал он. — Я не ебал ее со вчерашней ночи…
— Значит, такая у тебя нынче норма. Старость не радость! — цинично заключила Света. Она всегда была такой. — Теперь твоя очередь быть шлюхой, а я буду возлежать, как императрица. Раз уж возбудил меня, паразит… Неее, дрочить будешь свою гетеру, а меня как человека, пожалуйста… Язычком…
И Женя вылизывал большую, бывалую Светину пизду, уныло прислушиваясь к своему красавцу. Глухо. Света была неправа: его норма была по два-три раза в сутки…
Он уходил от нее побитым псом. Мозг его был возбужден и отравлен, яйца ныли, тело требовало прикосновений — а ненадежный дружок обвис, как коровий хвост.
— Ой, ну что же вы… у меня еще политэкономия, и ужин готовить… — сладко смеялась Таня, когда он прямо с порога стянул с нее сарафан и трусики. — Ой-ей-ей! Ой, мама!..
Ей много не надо было: пару засосов на сосках, немного массажа между ног, немного язычка на шейке — и…
Изумленный Женя наблюдал, будто со стороны, как его гребаное хуйло рвет труселя, и потом, когда все тряпки убрались нахуй — как оно долбит каменной пушкой сочную Танину сердцевинку и тает, жестоко тает и лопается, ныряя в масляную мякоть… Девчонка пищала, стоя раком, и сиськи ее болтались под ней, как колокольчики. «Выросли уже», вдруг понял Женя, «раньше не болтались… «И заревел, поливая мутным фонтаном Танину спинку…
— Ты не колдуешь, случаем? — спрашивал он, растирая сперму по ее телу.
— Я? Колдую?… — смеялась Таня, наморщив веснушки. — Что вы делаете?
— Противно?
— Нет, но… Я теперь вся липкая.
— Мы теперь будем с тобой делать кое-что новенькое, ладно? — сказал Женя. Вот, например…
Ночью он гладил Таню, впервые выебанную во все три дыры, и думал:
«Рыжая, зеленоглазая… явилась сюда из своей тайги… Но, блядь, если она и вправду умеет что-то такое — как же мне повезло, что она выбрала именно меня!…»
И продолжал гладить свою жену, липкую от спермы.